— А я к брату поеду, во Владивосток, — вздохнула тощая Алена. Уголки ее губ всегда были опущены книзу, даже если она улыбалась. — Брат там дом строит, надо помочь. За строителями последить, кашеварить, то да се…

Наташка молчала. И только переводила красивые, но бесконечно тупые глаза поочередно на каждую из своих товарок: строить планы более чем на три дня вперед она была не в состоянии.

— Кир, а ты? — спросила Алена. Она просунула под пачку бумаг здоровенный дырокол и приготовилась поднажать на него как следует: компостер у них был тугой и старый, помнивший еще нашествие татаро-монгольского ига.

— Я?.. — очнулась Кира. И тряхнула головой с кое-как подобранными первой попавшейся под руку заколкой прядями: из-за лишних десяти минут сна сегодня утром она опять поленилась возиться с прической. — Я… А я в Ниццу собираюсь. На Лазурный берег. В бухту Ангелов.

От неожиданности Алена грохнула дыроколом так, что из соседнего кабинета им застучали в стену. Три женщины замерли за своими столами. Даже стопы картонных папок с ботиночными тесемками как будто затаили дыхание.

Прошло минуты три. Все это время Кира казнилась, как мученик Инквизиции, и ждала разоблачительных насмешек.

— Ки-ира! — протянула Алена, с шумом выпустив воздух. — Ки-ира! Ну надо же! И молча-ала!

— Во Францию! — взвизгнула Наташка. И захлопала в ладоши.

Молодец, девка! — одобрила Татьяна Витальевна. Массивное тело начальницы заколыхалось, официально утверждая Кирины планы. — По Европам будет разъезжать, а чего ж, по молодости так и надо, тем более что Наталья наша тропинку уже проложила. Есть деньги — покупай удовольствия. Мы с моим Николаем, пока дочка не родилась, тоже каждый год в Ессентуки ездили.