Кира вышла сквозь стеклянную будку наверх, вдохнула душный смрад вечернего города. Домой! Хорошо, что у нее есть хотя бы это — дом.

Еще полгода назад она не могла позволить себе преодолевать расстояние от метро до типовой панельной пятиэтажки до такой степени неторопливо. Шла быстро, иногда даже сбивалась на бег. А здесь, у вереницы гаражей-«ракушек», всегда поднимала голову и высматривала под самой крышей, на пятом этаже блочной «хрущовки», светящееся оконце. Ужасно, ужасно по целым дням мучиться вопросом, все ли в порядке: парализованная после инсульта мама не могла даже поднять трубку телефона, не говоря уже о том, чтобы сказать в нее хотя бы три-четыре слова.

— Мы сделали все, что могли. Теперь все зависит от вас, — сказал кардиолог. — Ходить Софья Андреевна, к сожалению, уже не сможет, но надежда на восстановление некоторых функций сохраняется. Могу пожелать вам только терпения, терпения и терпения.

Кира кивнула и погладила мамину руку. Когда-то живая и теплая, сейчас рука безжизненно лежала у нее на коленях.

Слушать, говорить, подавать знаки маму надо было учить заново. Кира посвящала этому все часы, оставшиеся ей от возвращения с работы до сна, и оба выходных. Отчаивалась, брала себя в руки и начинала снова. Маленькая головка с седым облачком волос, послушно глотающая растертую в кашицу котлету и крохотное тельце в неизменной ночной рубашке с рюшами — все, что осталось от невысокой бойкой женщины с яростной, исступленной любовью к Коммунистической партии и дочери — именно в такой последовательности.

Активистка-общественница, сохранившая наивную веру в коммунизм, Софья Андреевна воспитывала Киру без отца и пресекала любые попытки дочери заговорить на эту тему.

— Этот человек оказался недостойным нас с тобой, — вот все, что она услышала об отце, которого так никогда и не увидела.

Но один раз, когда девушка уже заканчивала институт, шестидесятилетняя пьянчужка, соседка Вера, которой всегда и до всего было дело, увязалась проводить Киру до метро. Когда они стали пересекать соседний двор, Вера, гримасничая и озираясь, шепотом, больше похожим на кашель, вдруг спросила: