— А чего ж это ты папку-то не навестишь никогда, Кира? Папка-то твой в соседнем доме у Таньки-парикмахерши комнату снял… Вернулся он, Кирюха…

— Откуда вернулся? — остановилась Кира.

— Откуда… Оттуда! Где вечно пляшут и поют…

— Не понимаю…

— А мать-то не говорила? — фальшиво удивилась соседка. — Ты, Кир, тогда смотри, не проговорись Софье-то Андреевне, лютая она у тебя на эти разговоры… Папка твой уж год, как откинулся.

— Как это? — перед Кириным воображением встала глупая картина отброшенных на дуршлаг макарон. «Откинулся…» Слово-то какое глупое.

— Ну ты прям как вчера родилась, Кирюха… Откинулся — значит освободился, отсидел значит!

— Ногу, что ли, отсидел?

— На зоне отсидел, дура!

— Мой отец — зек?!

— А ты не знала? Ну все, Софья как пить дать язык мне отрежет. И кто ж меня просил-то, болтать-то, дура я проклятая, дите неразумное…

— Вера! Рассказывай немедленно! — приказала Кира «неразумному дитю». — Или я вот прямо сейчас разворачиваюсь и иду все узнавать у мамы!

— В положение ты меня ставишь… — вздохнула соседка и вдруг, воровато оглянувшись, вильнула в сторону и шлепнулась на лавочку возле соседнего дома. — Садись-ка, — пригласила она Киру и интригующе заиграла глазами.

— Папа твой, Кирка, добрую четвертную на зоне оттрубил. Это, дочка, считается срок, я знаю…

Двадцать пять лет?! — Кира не успевала за соседкой, которая, взяв разгон, набрала в грудь воздуха, чтобы накрыть девушку новой волной информации. Новость о том, что бывший муж этой зазнайки Софьи Андреевны выпущен на свободу да еще и поселился неподалеку, обжигала ей рот и десна.

— Двадцать пять лет! — ужасалась Кира. — Да что же он, убил, что ли, кого?!

— Да не-ет! — отмахнулась Вера.