— А что ты об этом скажешь?

Я брезгливо потыкал пальцем второсортный палас с халтурным переплетением желто-красного цвета в таком сочетании, что стошнило бы даже бывалого моряка.

— Он неплохо бы смотрелся на паркете в гостиной, — ответила она на полном серьезе.

Уже неделя, как я тестировал ее по всем параметрам. Она понятия не имела о моих глубочайших сомнениях по ее поводу, и у меня хватало ума не показывать ей ни сном ни духом свои опасения. Хотя, вспоминая о той жизни, я до сих пор тешу себя бессмысленной надеждой, что какая-нибудь другая, более ловкая, более сообразительная и, как следствие, более симпатичная — одним словом, другая, заметила бы косые взгляды, фальшивый тон, наигранные жесты, да мало ли что еще! Я перестал быть самим собой, и она, влюбленная каракатица, она это тут же уловила. В глубине души мы оба ненавидели японскую кухню, и поэтому в ту пору я регулярно объедался модными суши. Мы оба испытывали первобытный страх перед непарнокопытными, и поэтому каждую субботу я рисковал жизнью на спине у глупейшей твари под названием «лошадь». Она послушно принялась обожать сырую рыбу и запах свежего конского навоза. Убого мы выглядели — два сапога пара, сражаясь с китайскими палочками в дешевом ресторане и тряся почками на скорее неуклюжих, чем опасных платных клячах. Даже если вы узнали себя, это не смешно. Я все ждал, когда она наконец проколется и покажет себя. Но она держалась паинькой. Как будто последний раз в жизни бросала вызов судьбе. Сильная женщина. Она улыбалась мне со своей платной кобылы как умственно отсталая. Временами этого было достаточно, чтобы развеять мои тайные сомнения. В те счастливые мгновенья мне казалось, что яйца жмут мне просто невыносимо. Я обращался с ней по низшему разряду, я склонял ее, как мог, но она стойко корчила из себя самую счастливую женщину на свете. Как же ты пересидела, бедная девочка.