Господи, прости меня грешного, но я только что обоссался. Просто рука не поднимается на это антикварное чудо из эмали, которое служит мне уткой, да простит меня бабушка. Как пацан, согнутый нуждой в три погибели, я сдал оружие. Прости, бабушка, было темно, а до выключателя я не дотянулся. Да расслабьтесь вы! Мой ковролин уже не первый раз впитывает мои маленькие капитуляции. Мне почти стыдно упоминать столь унизительные подробности, но, похоже, если я опущу хоть самую мелочь из этого грязного дельца, мне просто никто не поверит. И поэтому признаюсь: да, я плачу посреди своей комнаты в наступающих сумерках, в мокрых подштанниках и в мокрых трусах, воняя мочой. Я икаю и содрогаюсь, как годовалый младенец, пуская сопли пузырями, и с каждым всхлипом из меня по капле безвозвратно уходит инстинкт самосохранения, а точнее, то последнее, что от него осталось.

Первое сомнение закралось совершенно неожиданно одним безоблачным утром. Дошел бы я до той ручки, до которой докатился сейчас, если бы в то прекрасное, в то промозглое утро остался под одеялом? Каждый нормальный человек понимает, что это равносильно избавлению от верной беды. Где бы я был сейчас, я вас спрашиваю, если бы все-таки устроил себе заслуженный выходной и повалялся чуточку еще как нормальный человек? Так нет. Этим утром, этим промозглым утром я вышел на кухню и предложил ей сделать ребенка. Оговорюсь, что с самого начала наших отношений она была в курсе, что я категорически против детей.

А, вот вы меня уже и разлюбили! Подумать только, он не хотел иметь детей! Вот теперь вы по-другому смотрите на мои сорок два, которые, не мелочитесь, произвели-таки на вас впечатление пару страниц назад? Теперь я их практически заслужил. Так им и надо, всем, кто не хочет иметь детей. Сорок два… А это не так уж плохо для такого отморозка. Правильно, человеку вообще много не надо!

Меня всегда бросало в дрожь от существ, высота которых превышала метр с кепкой. Любой гуманоид ростом метр двадцать одним фактом своего существования уже выводил меня из себя.