«Да», - в завершение подумала Бонни, - «наверное, лучше ничего ей не говорить».

Кто знает, - писала она в своём дневнике в пятницу вечером – может, я была слишком груба с Кэролайн. Может она действительно сожалеет, что хотела унизить Елену перед всем городом и обвинить Стефана в убийстве. Может, теперь Кэролайн будет думать о ком-то еще, кроме себя. Может, мы и вправду хорошо проведем время на ее вечеринке.

«Может, меня похитят инопланетяне к завтрашнему дню», - подумала она, закрывая дневник. Она могла только надеяться.

Её дневником была дешёвая записная книжка с узором из маленьких цветочков на обложке; она начала вести его с тех пор, как умерла Елена, и это уже вошло у нее в привычку. Он был единственным, кому она могла рассказать всё-всё, не боясь удивленных взглядов и возгласов: «Бонни Маккалог!» или «Ох, Бонни!..».

Думая о Елене, она выключила свет и заползла под одеяло.

…Она сидела на ярко-зелёной траве, такой ровной, будто её выстригли, которая росла, простираясь за горизонт. Небо было безоблачно синее, а воздух теплый и ароматный. Щебетали полевые птахи.

- Я так рада, что ты пришла, - сказала Елена.

- Да, - сказала Бонни. – То есть, я тоже. Конечно. – Она быстро оглянулась и опять посмотрела на Елену.

- Еще чаю?

В руке Бонни была чашка с чаем, тонкая и хрупкая, как яичная скорлупка.

- Да конечно. Спасибо.

На Елене было облегающее платье из тонкого белого муслина, сшитое по моде восемнадцатого века, которое демонстрировало ее стройную фигуру. Она налила чаю, не пролив ни капли.

- Хочешь мышь?

- Что?

- Я спросила, хочешь ли ты бутерброд к чаю?

- А, бутерброд... Да. – Это был кусочек огурца, намазанного майонезом, который лежал на тоненьком ломтике белого хлеба. Без корочки.