Это место было красивым и уютным, как картина Суерат. Теплая весна, вот где мы были. Старое место для пикников, - подумала Бонни, - наверное, нам предстоит обсудить более важные вещи, чем бутерброды к чаю.

- Кто сделал тебе прическу? – спросила она. Елена никогда не делала ее сама.

- Тебе нравится? – Елена провела рукой по шелковистой золотой копне, ниспадающей по ее спине.

- Она прекрасна, - сказала Бонни, совсем как говорила ее мать на Дне Революции.

- Как ты знаешь, прическа – очень важная вещь, - сказала Елена. Ее глаза были синее неба. Бонни застенчиво коснулась своих собственных рыжих локонов.

- Конечно, кровь тоже важна, - сказала Елена.

- Кровь? Да, конечно, - с волнением, сказала Бонни. Она не имела никакого представления, что Елена хочет этим сказать, и ощущала себя так, будто идет по узкому шаткому мостику, натянутому над ямой с кучей аллигаторов.

- Да кровь важна, это правда, - тихо согласилась она.

- Еще бутерброд?

- Спасибо. – Этот был с сыром и помидорами. Елена взяла один и аппетитно его откусила. Бонни смотрела на нее, ощущая растущую в ней тревогу, а потом…

Потом она увидела грязь, стекающую с бутерброда в руках Елены.

- Что это? – ужас сделал ее голос резким. Сначала сон казался просто сном, но потом она поняла, что не может двигаться, она может только смотреть, прерывисто дыша. Кусок вязкого коричневого цвета, противно чавкнув, шмякнулся на клетчатую скатерть. Это точно была грязь.

- Елена… Елена, что…

- О, мы все здесь едим это. – улыбнулась Елена, показывая испачканные коричневые зубы. Это не был голос Елены; это был отвратительный мужской голос. – Ты тоже будешь.

Воздух больше не был теплым и ароматным; он был душным с отвратительным запахом гниющего мусора. Появились большие черные дыры в траве, которая теперь не была идеально ровной. Это не теплая весна... Она была на старом кладбище; как она этого не заметила? Все могилы были свежими.