Конь и всадник, словно превратившись в единое существо, перелетели через высокую, толстую каменную стену. Но на другой стороне граф сразу же сдержал коня, чтобы не перепугать пасущихся неподалеку овец – его собственных овец, – а дальше, на следующем пастбище, щипали траву чуткие кобылы с веселыми жеребятами, и их тоже нельзя было тревожить. И граф ни за что не стал бы скакать через пшеничное поле. Никогда он этого не делал и никогда не сделает.

Он позволял себе портить только чертовы лужайки, за которыми ухаживали пятнадцать садовников.

Когда граф вернулся к конюшням, его рубашка промокла от пота и облепила его мощный торс. Конюхи торопливо выбежали ему навстречу, чтобы принять жеребца. Но граф небрежным жестом отослал их. Он сам добрых полчаса выхаживал коня, пока тот наконец не остыл.

Старший конюх, пожилой человек по имени Виллард, наблюдал за ними издали, задумчиво жуя табак. Его племянник Джимми, двенадцати лет от роду, лишь недавно поселившийся в Драгморе, не сводил с лорда широко раскрытых глаз.

– Дядя, а правду ли говорят, – прошептал наконец парнишка, – что граф – сам дьявол? Я уж сколько раз об этом слыхал.

Виллард, продолжая смотреть на графа, смачно сплюнул. Граф стоял возле жеребца, положив ладонь на бархатную конскую морду и склонив голову к лошадиному уху. Издали невозможно было понять, говорит ли граф что-нибудь, но, судя по его позе, вполне можно было предположить, что лорд беседует с животным. А Виллард точно знал одно – что этот жеребец уж точно был отродьем сатаны.

– Все может быть. Но только смотри, малыш, будь поосторожнее, чтобы граф не услыхал от тебя таких речей.

Граф наконец оставил коня и быстро зашагал к дому. Дом этот был огромен, с сорока или пятьюдесятью комнатами, и его иной раз сравнивали с особняком герцога Мальборо. Он был выстроен из темно-серого тесаного камня, с башенками и портиками, со множеством сверкающих стеклами окон. Везде по стенам вились розы – это тоже было выдумкой графини. Сам Ник всегда предпочитал плющ, но плющ вырубили уже давно.