– Слышу любимые песни! – ехидно заметил Ефрем Нестерович. – конечно, как же вам не вступиться за скромную труженицу. Ведь вы у нас известная либералка, поборница женских прав и все такое! Да я вам скажу, во-первых, место женщины там, где указал Создатель.

У семейного очага. А все прочее – от лукавого. А то, что вы все время толкуете о равенстве и прочих опасных вещах, так это, душа моя, вы просто наслушались своего покойного мужа-вольтерьянца, вот и вторите ему! Как можно толковать о равенстве! Каждый сверчок должен знать свой шесток и вести себя подобающим образом. Так ведь и солдат будет указывать генералу! Госпожа Киреева, спору нет, достойная барышня, но она служит в этом доме! Служит!

– Это вы потому так раскипятились, что боитесь, будто Анатолий соблазнится её неземной красотой! – засмеялась Желтовская.

Но смех её был натянутым. Её покоробил грубый тон Боровицкого, к которому она за много лет так и не смогла привыкнуть.

– Можно подумать, дорогая Александрина, что вас бы не испугал подобный мезальянс вашего единственного сына и безродной гувернантки.

– Наверное, меня бы не обрадовало подобное стечение обстоятельств. Но я не вижу в этом трагедии. Каждый человек достоин счастья, независимо от того, кто он и на какой ступени стоит. Впрочем, я не понимаю, отчего такое волнение, разве уже что-нибудь произошло? По-моему, причин для волнения нет!

– Ну да, ну да, – недовольно и недоверчиво произнесла Полина Карповна, и разговор увял.

Полина и Александрина, сколько знали друг друга, всегда невольно сравнивали каждая свою жизнь с другой. Завидовали или, наоборот, гордились. Смолоду обе были хорошенькими, за обеими давали неплохое приданое, достаточное, чтобы прилично замуж выйти. К сожалению, Полине Карповне не довелось лично знавать покойного супруга родственницы, приходилось довольствоваться только рассказами самих Желтовских. Только этим рассказам Боровицкая мало верила. Что может помнить пятилетний ребенок об отце? А Александрина всегда была склонна к преувеличениям.