Мальчику было больно. Больно так, что временами он задыхался. Шофер вез его по пустынному шоссе, сочувственно поглядывая в зеркало заднего вида. Если бы это был ушиб, он бы приложил лед, чем-то смазал и забинтовал порезы. Но боль, которую испытывало это маленькое, бледное, темноволосое существо, исцелить было нельзя.

В одночасье рухнул весь его привычный мир, рассыпался тот теплый уютный кокон, который создавала вокруг него мать. А видит Бог, сделать это в роскошном холодном доме под бесцветным, невыразительным взглядом отца было крайне трудно. Видимо, устав от борьбы и придя к выводу о ее тщетности, она и решилась на столь отчаянный шаг.

Был ли это порыв, о котором она тут же пожалела, или продуманное решение, никто не знал. Конечно, Бог ей судья, но шоферу до слез было жаль мальчика. Лучше бы она взяла его с собой!

Он свернул с основной дороги, и вскоре они подъехали к двухэтажному коттеджу, окруженному безукоризненно ухоженным парком. Мисс Милдред, как и ее брат, была педантична, рассудительна и холодна. И не такое место требовалось мальчику, чтобы успокоиться и отойти душой после перенесенного удара. Но решал, разумеется, отец, который на время всяческих судебных дрязг отправил сына к сестре.

Обычно живой и подвижный, мальчик вяло выбрался из машины, и шофер обратил внимание, до чего он похож на отца. Никто не поспешил им навстречу, и шофер, положив руку на плечо мальчику, легонько подтолкнул вперед.

Каждый шаг давался ему с трудом. Казалось, к ногам были привязаны пудовые гири. Он не поднимал глаз от гравия дорожки. Что еще мог увидеть он в этом мире, который потерял для него запахи и краски? Милая, добрая, нежная мама, которая была средоточием всей его жизни, оказывается, была настолько равнодушна к нему, что оставила без всякого сожаления на милость почти чужому, черствому человеку. Их разговоры, их игры, их общее противостояние равнодушию холодного дома были не более чем прихотью, моментально забытой.