– Прости, дружище, но времени нет, – сказал Эхомба. – Скоро он будет вне досягаемости.

Пастух повернулся и бросил взгляд на удаляющуюся лодку. Она на глазах набирала скорость.

– Я что-то не понял, – пробормотал Симна. – Вне досягаемости чего?

– Камней, – сказал Эхомба, но столь краткое объяснение вряд ли можно было счесть объяснением. Потом он заорал: – Эй, хозяин ветров! Ты лжешь!! Ты не можешь владеть ветрами, не зная заклятий и заговоров. В твоей бутыли всего только воздух. Обычный воздух, как во всяком пустом сосуде!

– Ошибаешься, путешественник! – Рыбак повернулся к кораблю, одной рукой придерживая румпель. – Ты очень удивишься, когда узнаешь, что в ней на самом деле.

– Она слишком маленькая, – крикнул Эхомба. – Я даже не верю, что она сделана из стекла, наверняка это какая-то алхимия.

– О, это стекло, самое настоящее! Может, и алхимическое, но точно стекло. Гляди!

Старик поднял бутыль – на ее боку заиграл солнечный отблеск – и легонько пощелкал по ней свайкой. Послышался характерный для стекла звон.

Едва Крайс начал поднимать бутыль, Эхомба сунул алмаз в рот. Симна испугался, что он решил его проглотить. Но зачем? Станаджер тоже удивленно уставилась на пастуха. На ее красивом лице застыло несколько глуповатое выражение, свойственное маленьким девочкам, когда они видят что-то диковинное.

А Этиоль тем временем принялся втягивать в себя воздух. Симна ибн Синд уже это видел однажды – в море Абокуа. Там пастух таким же образом вобрал в себя навалившегося на них эромакади. Только в тот день их корабль обняла беспросветная мгла, в которой порой вспыхивали два маленьких кроваво-красных глаза, а сейчас над морем ярко светило солнце.

Грудная клетка пастуха необычайно раздулась – и продолжала расширяться. Казалось, еще немного, и Эхомба лопнет. Матросы придвинулись ближе, во все глаза глядя на это зрелище, а Станаджер, стоявшая возле Эхомбы, начала потихоньку пятиться. Она была храбрая женщина, но не могла понять, что происходит, и это ее пугало. Хункапа Аюб безразлично поглядывал на пастуха, Алита по-прежнему спал, безразличный к человечьим причудам.