Джон Карлайл очнулся от воспоминаний, улыбнулся и задумчиво провел пальцем по белому шраму, наискось пересекавшему его широкую смуглую грудь. Как давно это было! Был жив отец…

Джон Карлайл валялся на траве и блаженно жмурился.

Воистину прекрасный день. Собственно, здесь всегда такие дни. Не нужны чайники и кастрюли, а о паровом отоплении думаешь, как о геенне огненной. Яйца можно отлично сварить и в стаканчике с водой, если выставить его на солнцепек.

Какого черта этих горожан несет на природу? Почему они считают, что сафари в сельве можно сравнивать с прогулкой по зоологическому саду? И что это за привычка – трогать руками все, что попадается на глаза, да еще приговаривать: ой, какая хорошенькая змейка… То, что хорошенькая змейка ярарака убивает человека за семь секунд, их не колышет, потому что они об этом не знают. Они и не обязаны об этом знать. Это – его головная боль.

Джону Карлайлу довольно часто приходилось повторять самому себе эти слова. Раньше их говорил его отец, Ричард Карлайл. И тоже довольно часто.

Потом Ричарда Карлайла тяпнула за ногу гремучая змея, и через несколько часов Джон осиротел окончательно. Это было давно. Так давно, что Джон почти примирился с этим.

Теперь Джону исполнилось тридцать пять лет. Столько же, сколько было его отцу, когда погибла мама.

Высокий, смуглый, широкоплечий, Джон был очень похож на отца, только вот волосы были не русыми, а черными, словно вороново крыло. В синих глазах поблескивал странный огонек – Каседас была уверена, что это последствие битвы с ягуаром, хотя женщины, знавшие Джона, уверяли, что это всего лишь затаенная грусть по неведомой возлюбленной… бла-бла-бла, что еще могут напридумывать женщины… Сердце Джона было свободно и спокойно. Как любят выражаться те же женщины, не принадлежало это сердце никому.