Шофер оторвал глаза от пола и, все еще держа фуражку в руках, подошел и стал рядом со мной, точно желая защитить.

-- Лучше не нарываться на неприятности, господин граф, -- тихо сказал он. -- Ничего хорошего из этого не выйдет. Час-другой, и вы придете в себя. Позвольте я помогу вам одеться, и мы поскорей вернемся домой. Связываться с таким человеком в таком месте, как это, себе дороже, вы знаете это не хуже меня.

И тут я не выдержал. Я подумал о том, как глупо я выгляжу, сидя на постели в этой грязной комнатенке, облаченный в чужую пижаму, принятый за другого, словно персонаж фарса в мюзик-холле, жертва шутки, без сомнения, забавной для того, кто ее со мной сыграл, но отнюдь не для меня. Хорошо же. Если он решил поставить меня в дурацкое положение, я отплачу ему тем же. Я надену его одежду, сяду в его машину и буду гнать ее, как безумный, -- что он, вероятно, делает сейчас с моей, -- пусть меня арестуют; тут уж ему придется вернуться и объяснить, если сможет, свой бессмысленный поступок.

-- Прекрасно. Выйдите отсюда и оставьте меня одного, -- сказал я шоферу.

Он вышел, хозяин вместе с ним; с возмущением, к которому примешивалась странная брезгливость, я протянул руку к костюму и принялся одеваться.

Когда я был готов, я побрился его бритвой и причесался его щетками: в моем отражении, глядевшем на меня из зеркала, что-то неуловимо изменилось. Мое исчезло. Передо мной стоял человек, называвший себя Жан де Ге, в точности такой, каким я увидел его впервые, когда вчера вечером в станционном буфете он нечаянно меня толкнул. Смена одежды привела к перемене личности: казалось, плечи мои стали шире, голову я держал выше, даже выражение глаз было его. Я через силу улыбнулся, и отражение в зеркале улыбнулось мне в ответ -- небрежная усмешка, подходившая к подложенным плечам его пиджака и галстуку бабочкой, ничего подобного я никогда в жизни не носил. Я извлек из кармана его бумажник и пересчитал банкноты. Там оказалось около двадцати тысяч франков, а на туалетном столике лежало немного мелочи. Я обшарил все отделения, вдруг он оставил записку, несколько нацарапанных наспех строчек, объясняющих шутку, которую он со мной сыграл. Пусто, ни единого слова, никаких доказательств того, что он вообще заходил в эту комнату, был в этом отеле.