Миша был необыкновенным, удивительным человеком - опять это проклятое "был"... И это не только мое субъективное мнение. Его все любили - и как человека, и как руководителя. У него было редкостное умение лавировать по жизни, обходя все Сциллы и Харибды, не унижаясь при этом до конформизма. Он умел требовать, но не давить, не только говорить, но и слушать, и уникально качество - он умел прощать. Не меня - меня-то ему прощать было не за что! - но людей, действительно доставивших ему крупные неприятности. Как он обошелся с этой ничтожной Ляпуновой, когда она, фальшиво и громко плача, пришла к нему в кабинет просить прощения!

Я могу бесконечно долго говорить о Мише, но не стану. Тяжело. Прошло уже больше года, а все равно воспоминания причиняют мне боль. Вот и сейчас уже начинает давить сердце, надо принять валокордин. И что такое эти жалкие деньги, будь они неладны, по сравнению с такой утратой? У меня больше никогда не будет такого друга. Это самое страшное - и самое главное. И я так и сказал Тане: еще тявкнешь хоть слово об этой злосчастной тысяче рублей разведусь. Конечно, я только грозил, но она, похоже, поверила и замолчала.

Миша умер у себя в кабинете, прямо за столом, в пятницу, 13-го апреля. Он провел заседание кафедры, преподаватели разошлись (и я в том числе!), остались два его аспиранта и лаборантка Оля. Все произошло мгновенно. Он сказал аспирантам сесть за стол напротив себя, распустил узел галстука, помотал головой, начал что-то им говорить, встал, позвал лаборантку словами "Оля, откройте все окна! Здесь совершенно нечем дышать!" и вдруг упал плашмя на стол. Аспиранты, дурачок и дурочка двадцати с небольшим лет, растерялись, лаборантка оказалась не умней, пока они его приподняли, пока перенесли на диван, пока советовались, что делать - шло бесценное время! Случайно в кабинет заглянул Горецкий с кафедры теории литературы, они кинулись к нему, он немедленно вызвал "скорую", "скорая" ехала 20 минут, короче, в больницу привезли труп.