Зато можно наконец-то быть до конца откровенным: какая прелесть, какая роскошь! Да, сознаюсь честно всему миру: я поступил в университет по воле отца, работал ради денег, делал карьеру из честолюбия, жил с фригидной Любкой ради Егорки, но по-настоящему я любил только одно: женщин. Молоденьких, с блудливыми глазками, с тоненькими талиями, большими, тяжелыми грудями, упругими задами, жирными ляжками и всем прочим, о чем культурные люди не говорят вслух, но как приятно вспоминать - даже бесплотной тени! Как я любил их, голубушек, ягодок моих, всех, а было их больше тысячи, и если б пожил еще чуть-чуть было б еще больше. Рановато, конечно, ушел, но я ни о чем не жалею. Я прожил жизнь как хотел - а многим ли это удавалось? Жаль лишь, что приходилось все время носить маску. Как иногда подмывало сделать что-нибудь этакое, например, когда в тот роковой апрельский день позвал в кабинет эту засушенную воблу, аспирантку Жгутикову, я подумал, как было б славно закрыть дверь и предложить ей взаимный нежный поцелуй в самую интимную область. Просто, невинно и приятно. Как бы вылезли у нее глаза! Держу пари, Жгутикова целка и так и умрет в девяносто лет почтенной старой девой. Да и тот, другой дурачок, мужеского пола, сидевший напротив меня и что-то лепетавший про вторую главу, был не лучше. 23 - чудесный возраст для мужика, огонь еще совсем юный, неистовый, а опыт уже есть. В его годы у меня каждые две недели была новая любовница, а этот сидит, скучный, прыщавый и под глазами круги. Все ясно. Несчастные ученые дети! Только я подумал это, и вдруг начал задыхаться. Все произошло так мгновенно, что я понял, что к чему, уже опосля, когда все закончилось.

Конечно, надо было больше заботиться о себе. Но я знаю теперь точно, что меня подкосило: не любовные утехи, а пережитый стресс, когда эта рвань, судимая алкоголичка, заявилась ко мне в университет (слава богу, никого не видел и не слышал наш разговор), и сказала, что Вике не 18, а 14, и если я не дам ей полторы тысячи рублей, она подаст заявление в милицию.