Марина врачевала себя работой ровно два месяца, а на третьем окончательно удостоверилась в том, что ко всем ранее полученным ранам прибавляется еще одна. Участковый гинеколог районной женской консультации подтвердил самые худшие ее опасения, записав в карте неутешительный диагноз: «Беременность. 12 недель».

Будущая мать, которая не собиралась избавляться от ребенка, кутаясь в пуховую оренбургскую шаль, как раз размышляла над своей незадавшейся жизнью, когда к ней явился Павел.

— Марина, прости меня, — сказал он, и лицо его горько скривилось.

— И за что же? — очень удивилась Марина его гримасе.

— Ты знаешь…

— Не знаю, Паша. Ты уверял меня, что все делал правильно…

— Ну… дурак был… идиот… Как хочешь меня назови… Но я действительно люблю тебя, Маришенька… сильно люблю… Я даже сам не знал, до какой степени… честное слово…

Марина смотрела на мужа, с которым так еще и не развелась, и не чувствовала ничего. Ничего! И куда только делась та возвышенная светлая любовь, с которой она выходила замуж? Перед ней на стуле сидел совершенно заурядный человек с песочного цвета волосами, легкими веснушками на худощавом, немного непропорциональном лице и светло-карими, маловыразительными глазами. Да отчего же это прежде при взгляде на Павла у нее заходилось сердце и даже плакать хотелось от умиления? Чему тут умиляться?! Какие же у него длинные руки. А этот вихор на затылке… Как гребень у петуха… А носки-то… носки! Какие ужасные на нем носки, не говоря уже о рубашке! Что за пошлые кубики?! И губы… Почему ей раньше все время хотелось целовать этого человека? Он же ей совсем чужой…

— Уходи, Паша, — сказала Марина и еще плотнее закуталась в свою шаль.

— Я не уйду, потому что… — Павел, замявшись, замолчал, но жена ничем не подбодрила его. Она молча смотрела ему в глаза, и он вынужден был закончить: — Потому что знаю: ты беременна…