От прошлогодней пневмонии не осталось и следа. Причин жаловаться на здоровье не было. Жажда деятельности и напористость переполняли, как в молодые годы, все ее существо.

«Вот проблема, – подумалось ей, – на что бы направить эту мою непоседливость?» Она положила руку на подлокотник, откинулась в кресле и улыбнулась: «Праздным рукам черт работу ищет, так что лучше уж побыстрей придумать, чем заняться, а то опять такого наворочу…» Она рассмеялась. Считалось, что у нее работы невпроворот – ведь она по-прежнему управляла огромной финансовой империей, расположенной на доброй половине земного шара. Конечно, нужно быть в курсе, но дело настолько отлажено, что и азарт не к чему приложить. Эмма обожала преодолевать препятствия, и именно их ей сейчас не хватало. Церберство было ей не по нутру. Оно не давало пищи воображению, не заставляло кровь играть и сердце биться так, как, когда она, бывало, крутилась, словно заводная, заключая одну сделку за другой. Потребность скрещивать острые, как шпаги, мысли в борьбе с конкурентами за господство на международных рынках так давно превратилось для нее в привычку, что стало необходимостью, неотъемлемой частью жизни.

Она нетерпеливо поднялась, пересекла легкой быстрой походкой комнату и открыла громадное окно с толстыми стеклами. Потом глубоко вздохнула и окинула взором открывавшийся вид: безупречную, без единого облачка, синь неба, залитую весенним солнцем яркую зелень только раскрывающихся почек на похожих на скелеты деревьях, желтизну нарциссов, чьи задранные вверх головки, разбросанные как попало по краю лужайки под дубом-великаном, кивали в такт дуновению весеннего ветерка.

– прочла она вслух и подумала: «Боже, я учила это стихотворение Уордсуорта в деревенской школе в Фарли. Как давно это было, а я все еще помню, смотри-ка».