— Что делать-то будем, Клавдия Васильевна, а? Я за Ирину перед комитетом заступаюсь, но всему есть придел, так сказать… Так ведь и комсомольского билета лишиться можно. У нас же тут что? Передовой отряд, а не исправительная колония. У вашей дочери два привода в милицию. От них, знаете, прямая дорожка…

— Так она ж не виновата! Элка Копытько импортом спекулирует. У нее отец — завбазой, оттуда и дефицит. Элка, весь педсостав школы шмотками подкупила.

— Ну, это вы, уважаемая мамаша, преувеличиваете, — нахмурил инструктор кавказские брови, поскольку и сам имел от Копытько подношения в виде заграничных галстуков и даже остро модного черного батника. — За Эльвиру я не беспокоюсь. За не есть кому заступиться, если что… У вас же в семье, как я понимаю, с мужским влиянием напряженка. Нет, я обидеть не хочу, я на себе испытал эффективность мужского воспитания, в смысле этого дела… — он сделал вполне определенный жест, означавший порку ремнем по мягкому месту.

Клавдия тихо заплакала, комкая платочек. Обидно — Элкин отец целый год к ней тайком ходил, подарки носил — мыло в заграничных коробочках, индийскую шелковую шаль… И были, конечно виды увести мужика от жены, щеголявшей в импорте и говорившей таким зычным и темпераментным пугачевским голосом, что за три квартала было слышно. А кем была эта разъезжающая на «Волге» супруга завбазой? — непутевой троечницей, обжорой в прыщах — вместе ведь учились. И вот как удачно пристроилась. Все устроились, только Клавдия такая невезучая. Мать зануда скрипучая — кто с такой тещей уживется, ангел и то бы не выдержал. Иринку запилили: «не то одела, не так сказала, поздно пришла, рано ушла…» Вот девчонка из дома-то и бежит. От рук обилась, комсомольского вожака позорит.