– То, что я сделал в Нью-Йорке, непростительно, я знаю. Мне очень жаль, Уиллоу, правда. А поскольку прошлого не изменишь, ты должна принять мои извинения.

К горлу подкатил комок, и поэтому Уиллоу ничего не могла сказать.

Гидеон поднял бровь. Летнее солнце играло в его темно-золотистых волосах.

– Почему в тот вечер ты согласилась выйти за меня? Ты ведь меня не знала.

Щеки Уиллоу покраснели, а глаза наполнились горючими слезами. Тогда она уже знала Гидеона Маршалла и уже любила его, потому что он был человеком с портрета в гостиной. Но как могла она честно ответить на этот вопрос, чтобы снова не выказать себя полной дурой?

– Наверное, я была помешана или что-то в этом роде! – зло сказала она.

– Уиллоу, ты меня действительно так ненавидишь? В конце концов, я мог бы тогда в гостинице заняться любовью с тобой и скомпрометировать тебя в полном смысле слова, но ведь я этого не сделал.

Щеки ее побледнели, и она вздрогнула от унижения и разочарования, вспомнив ту прекрасную, ту ужасную ночь.

До того как она успела придумать подходящий ответ на его слова, в комнатку вошли судья Галлахер и сама Ивейдн Маршалл. Лицо ее выражало удивление и раздражение одновременно.

– Гидеон!

Гидеон снова вздохнул, и на его лице появилось выражение досады перед тем, как он повернулся к матери.

Вероятно, он знал, как и Уиллоу, что «чувствительной» Ивейдн пришлось дать нюхательной соли, чтобы она могла прийти повидаться с сыном.

– Меня уже не признают? – спросил он притворно.

Ивейдн улыбнулась, раскрыв сыну материнские объятия.

– Мы не ждали тебя раньше следующего месяца! – прощебетала она.

Гидеон бросил взгляд на Уиллоу, стоявшую в подвенечном платье, и пожал плечами:

– Судя по всему, даже лучше, что я приехал раньше.

Грозный взгляд Ивейдн кольнул Уиллоу. Она, вероятно, уже убедила себя в том, что во всей этой неприятной истории виновата ее приемная дочь, а не сын.