Обри продолжал сидеть мрачнее тучи, и Элиза решила как-то развлечь его.

- Тебе понравится моя кошка, - сказала она, лучезарно улыбаясь.

- Ненавижу кошек, - отрезал Обри.

- Я тоже, - проворчал Джеральд Фороугуд, наградив дочь гневным взглядом. - Особенно когда их используют как предлог...

- А какие животные тебе нравятся? - спросила Элиза, игнорируя замечание отца.

- Он всегда любил собак. И лошадей, - ответила за сына Джудит.

- Кошки бывают очень забавны, - упрямо продолжала Элиза, пытаясь во что бы то ни стало разговорить мальчика. - Особенно котята - они такие смешные. Все время кувыркаются, играют, проказничают.

- Мы предлагали ему завести болонку. - Джудит протянула руку, чтобы убрать прядь волос, упавшую на лоб Обри, но тот резко отвернулся, и мать, помедлив, снова опустила руку на колени.

Своего маленького кузена Элиза не видела почти четыре месяца - с тех самых пор, как с ним случилось несчастье, хотя Констанция Фороугуд регулярно сообщала ей, как у него идут дела. И вот теперь, глядя на этого угрюмого; несчастного, прикованного к инвалидному креслу ребенка, вынужденного к тому же находиться в обществе, где он чувствовал себя чужим, она подумала, что прекрасно его понимает. Ее собственная болезнь не так бросалась в глаза; по крайней мере, Элиза могла в любой момент встать и пойти куда ей вздумается, хотя она и ощущала свою оторванность от обычных людей, от нормальной повседневной жизни ничуть не меньше, чем он. Как жаль, подумала Элиза, что нет на земле такого места, где больные и калеки могли бы собираться вместе, где болезнь или увечье не казались бы чем-то необычным и не превращали их в парий.