— Ты, по крайности, знаешь, с какой стороны надевать подгузник, — уже спокойнее ответил Клинт. — Наверняка сумеешь разобраться, как и чем кормить. А что еще надо?

Шерри упорно молчала.

— Я заплачу тебе, наконец. Каков ни есть твой заработок в баре, я его удваиваю. Шерри, я в отчаянии. Не могу же я остаться дома и на несколько дней лишить город шерифа!

Шерри хотела было отрезать, что его проблемы ни в коей мере ее не касаются, и дать задний ход так резко, чтобы взвизгнули шины, унося ее прочь от дома Клинта, но не сделала этого. Она лишь устало вздохнула и потерла середину лба — головная боль начала стягивать свои давящие щупальца.

— Шерри… — Клинт наклонился к окошку машины так близко, что женщина разглядела в его глазах серебристые искорки, которые делали их такими изумительно голубыми; он был так близко, что она уловила знакомый приятный запах его одеколона. — Шерри, прошу тебя. Если тебе не совсем плевать на нашу дружбу, сделай это для меня. — Он легонько погладил девочку по макушке. — Если… если она моя, ты единственный человек, кому я доверил бы ее.

Что-то в его глазах, в их сдержанной мольбе, тронуло струны в ее душе, которые, как она думала, давно порвались. В этот миг Шерри увидела в глубинах его взгляда далекое прошлое, сплошь сотканное из погибших надежд, которые теперь никогда не сбудутся.

Будь он проклят, этот Клинт. Она уже точно знала, что он пытается взывать не только к их дружбе, но и к той любви, какую когда-то они испытывали друг к другу.

И в этот миг Шерри поняла, что не может ненавидеть его, так как сейчас он не играет на ее чувствах, а отчаянно пробивается к истокам женского, материнского естества.

Он вдруг обхватил пальцами ее запястье, и она почувствовала, какое оно холодное, почти ледяное по сравнению с его теплой ладонью.

— Пожалуйста, Шерри, — умолял он. — Ты не представляешь, как много это для меня значит. Вспомни, я никогда ни о чем не просил тебя раньше…