– Упаси Боже! Нет! – воскликнул Гейб. – Ей всего два месяца.

Рейф получал удовольствие от этого разговора. Он облокотился о низкий буфет и скрестил руки на груди. Точно такое же удовлетворение он испытывал в тех редких случаях, когда Питер проявлял чувства, несовместимые с герцогским достоинством.

– А я-то вообразил, что обрел респектабельного брата-теолога. Не стоит ли мне проверить ваши ноги на предмет выявления раздвоенного копыта?

– Мать моей дочери – актриса.

Значит, не леди. Рейф протрезвел и попытался облечь вопрос в деликатную форму, но тем не менее он произвел на него впечатление удара тупым холодным оружием.

– Считается, что брак приближает смерть, но иногда ведь его можно счесть приемлемым? Нет?

– Она мне отказала. Несколько раз.

– Это странно, – заметил Рейф.

Его опыт говорил, что женщины нередко используют беременность как таран, пробивающий в упорстве партнера брешь, делающую брак доступным. И это относилось ко всем женщинам, независимо от того, были они леди или нет.

– Лоретта считает, что муж будет помехой в ее карьере актрисы, – сказал Гейб, и губы его сжались, образовав прямую линию.

– Она позволяет вам согревать ее в постели, но не желает надевать кольцо? Может быть, она совершенно и неизлечимо безумна?

– Не безумна, а молода.

– Насколько молода?

Губы Гейба сжались еще сильнее.

– Я считал, что ей по крайней мере двадцать три, но оказывается, всего девятнадцать.

– И какого черта вы это делаете? Чтобы вырвать ее из-под опеки родителя?

– Вовсе нет. Ее отцом был богатый горожанин, оставивший ей состояние. Ее вырастила тетка, но, когда Лоретте исполнилось восемнадцать и она получила право распоряжаться своими деньгами, она поселилась отдельно.

– В Кембридже?

– В Лондоне. У нее страсть к сценическому искусству.

Похоже, его брат пал жертвой дамы без моральных устоев и не склонной заводить семью. Он попытался облечь следующий вопрос в деликатную форму.