Захра подала знак Абду и убежала, пока ее не заметили все посетители кофейни. Она поспешила к своему дому, но не вошла, а укрылась в пристройке, сделанной для буйволицы из бамбука, пальмовых листьев и кукурузных стеблей, скрепленных глиной. Захра часто сидела там рядом с животным, пережевывающим жвачку, и перебирала в уме свои нехитрые мечты и впечатления. Сейчас, усевшись на соломе, ей хотелось вспомнить о встрече с незнакомцем, достать и пропустить через пальцы нежную, тонкую ткань шарфа. Этот богатый человек сказал, что Бог благословит ее! Как она хотела поскорее рассказать об этой встрече Абду! Но с тех пор как он начал работать в поле с отцом, а ее почти не выпускали из дома, они встречались так редко… Кончилось детство, когда они всюду бродили вместе, – иногда Абду даже носил Захру на закорках… Теперь даже на родственных сборищах он сидел с мужчинами, а она—с женщинами. С тех пор как у Захры начались месячные, она должна была носить длинную одежду, прикрывать волосы шарфом, вести себя сдержанно и скромно. Визжать, кричать, бегать наперегонки – все это ушло с детством.
Почему родители так боятся за дочерей? – думала Захра. Почему мать не спускает с нее глаз, почему ее больше не посылают одну в лавочку? Почему отец следит за ней суровым испытующим взглядом? Почему ей нельзя по-прежнему сидеть и болтать с Абду на берегу реки?
И что за странные чувства она испытывает с недавних пор? Какую-то непонятную тревогу и неутолимую жажду или голод – потребность в чем? Она застывала вдруг, охваченная задумчивостью, – стирая белье в канале, отскребая горшки, раскладывая для просушки на плоской крыше кирпичики навоза… Она забывала о том, что делает, и мечтала об Абду. И мать сердито отчитывала ее… или глядела, грустно качая головой.