— Маш! Я знаю, что это идиотизм! Ничего дебильнее и придумать нельзя, но я не успокоюсь, пока не сделаю эту глупость, — она будто выпрашивала у меня позволения послать ту первую записку.

— Ты не боишься последствий? — уныло предостерегала я, помня, что доверять чувства бумаге — по меньшей мере, неосторожно.

— Да плевать мне на последствия! Мне всё равно, что он обо мне думает. Просто мне кажется, мне станет легче, если я переброшу на него хоть капельку этого напряжения.

— Дерзай! — пожала я плечами.

Потемнело. На затихшую землю опускался туман. В сиреневом небе то и дело вспыхивали облака, обжигаемые лучами заходящего зверовато-красного солнца. Старуха неспешно бродила по лесу. Её не беспокоила подступающая темнота. Она не боялась ни ночи, ни чёрной бездны тьмы, ибо и та, и другая были её неразлучными спутницами — она почти совсем ослепла. Прожив почти десять лет одна, в некогда полном весёлых голосов и достатка доме, старуха каждое утро обнимала пустоту. Нет, она уже ничего не боялась. Разливающееся над чащей зарево позволило ей разглядеть в тот вечер замёрзшую гадюку, умирающую среди прозрачно сонных кустов. Что-то заставило её подобрать змею, отнести в свой дом. Может, ей хотелось о ком-то заботиться? Так или иначе, но она отпаивала её молоком, отогревала хворостом, мерцающим рыжеватым пламенем в камине. Гадюка отогрелась, поправилась и, набравшись сил, ужалила старуху.

— Боже мой! — хрипела умирающая. — За что? Ведь я спасла тебя!

— Хм… — убийца даже как будто удивилась. — Но ты ведь знала, что я змея!

Их переписка длилась целую вечность. Сперва Нина, казалось, успокоилась, добилась желаемого результата. На следующий день после её первого намёка на признание непонятно в чём Саша выглядел ошеломлённым, смущённым. Это шло в разрез с его обычной невозмутимостью, и мне приходилось сдерживаться, чтобы скрыть многозначительную улыбку. Его глаза теперь засияли как-то иначе.