И я тогда даже сумела заметить в их чернеющей пустоте золотистые искры живого манящего костра, о которых мечтательно нашёптывала мне вечерами Нина. Как ни странно это звучит, но он помолодел и даже похорошел благодаря свежему румянцу, окрасившему его обычно по-восковому бледное лицо. Но Саша, конечно, не искал блуждающим взглядом виновницу этих перемен. Он знал, кто автор записки. Не мог не знать. Он безусловно намеренно переместился на лекциях поближе к нашей парте и, сидя сзади, видимо, ожидал следующего хода со стороны Нины, наблюдал. А Нина, по её словам, ничего не ждала. Она была счастлива — ей удалось обставить этого гения местного масштаба, она смогла вызвать в нём самые примитивные из человеческих чувств, порождённых цивилизацией. Саша по-настоящему смутился, недоумевал. Но битву Нина не выиграла. За первой запиской последовали ещё десять подобных же излияний. Ответных действий противник не предпринимал. Ежедневно атакуемый, он как будто игнорировал её выпады и не только не шёл ко дну, но даже не собирался скрыться из под огня её дерзких нескромных посланий, которые всё больше выдавали смуту, заполонившую её непривыкшее к неясностям сердце. Нина мрачнела, дурнела, иссушала себя бессонницей и стихами. И всё более отдалялась от меня. Она вдруг перестала доверчиво заглядывать мне в глаза, откровенничать, и лишь с наигранной беззаботностью пыталась болтать на какие-то отвлечённые темы. Иногда я чувствовала на себе её вопрошающий, горящий взгляд, который она ловко прятала под густые ресницы — стоило мне попробовать поймать его в поле зрения. Я не знала, как к ней подступиться. К тому же, признаюсь, я была обижена. Мне были непонятны причины её неожиданной холодности. Я осознавала, конечно, что Нина из тех людей, которые избегают общества близких, когда им плохо, но всё-таки не сумела справиться со своей глупой обидой.

Теперь и я невольно всматривалась в Сашу, вслушивалась в его неспешные рассуждения, наблюдала за его угловатыми, какими-то автоматическими движениями.