Я так подробно передаю нововведения в этом упражнении в неграмотности, потому что всё остальное в его письме осталось для меня загадкой. Единственное, что приходило на ум после судорожного перечитывания Ниной его неровных каракуль, это, что он ненормальный, психически нездоровый человек. Он требовал от Нины продать ему свою душу, корил за торопливость, всунул какую-то двусмысленную сказку про неблагодарную змею… Четыре на удивление безграмотные страницы пестрели обрывками непонятных фраз, полунамёками, многоточием. Саша писал о том, что он скульптор в этой жизни, а Нина — камень, что он злой персонаж в собственной пьесе, что с девятого этажа лететь четырнадцать секунд, и это не так уж мало… Он приводил массу цитат, очевидно стремясь удивить Нину глубиной своих познаний. Это был полнейший бред! Я серьёзно подумывала, не вызвать ли мне Скорую. Но поразило меня не его письмо. Меня буквально убила реакция Нины! Она и словом не обмолвилась о тысяче и одной ошибке в его сочинении, хотя никогда прежде не упускала возможности поиздеваться над чьей-нибудь орфографией. Она, прочитавшая всё, что только можно и в оригинале, и в переводе, с восхищением выстраивала пирамиду набора любимых книг этого маньяка. Она не видела ни издёвки, ни оскорблений в этом неаккуратном свидетельстве Сашиной небрежности. И главное — она не видела, не замечала, что он не очень-то вежливо послал её вместе с поэзией и романтикой куда подальше. Она с настойчивостью шизофреника в сотый раз перечитывала письмо и чуть ли не в каждой букве усматривала завуалированное признание бог знает в чём. Тогда я уже начала беспокоиться о здоровье её рассудка, потому что, как мне казалось, вменяемость Нина утратила безвозвратно, отослав к Морозову вместе с одной из записок.

Теперь он уже не оставлял без ответа ни одно из её посланий. Нина не делилась со мной впечатлениями, и я лишь по обрывкам фраз, которые мне удавалось прочесть, выстраивала собственные теории относительно Саши.