Как выяснилось, в последнее время в присутствии своей подруги, то есть ее, Натали, он все чаще ощущал себя засаженной в клетку птицей, безвременно состарившимся женатиком. Ему, видите ли, стало вдруг понятно, что, для серьезных отношений он еще не созрел, что, прежде чем осесть, должен нагуляться, насытиться вольной холостяцкой жизнью. Натали смотрела в любимые зелено-голубые глаза, которыми когда-то Джеймс буквально поедал ее, и с ужасом сознавала, что в них не отражается ни капли былой страсти. Лишь — тень смущения и желание как можно быстрее очутиться за пределами этого дома, вне жизни Натали.

— Говоришь, твои чувства остыли и исчезли? — медленно произнесла она в приступе внезапно вспыхнувшей злости. Ей вдруг захотелось подскочить к нему и вцепиться в его смазливую физиономию всеми десятью ногтями, на которых красовались выведенные с таким усердием узоры. — Так просто? Исчезли без предупреждения?

— Мм… да… — Джеймс настороженно посмотрел ей в глаза и отступил на два шага к двери.

— Когда же это случилось? — Натали понимала, что все зря, что вразумительных ответов на свои вопросы она не получит, но остановиться не могла. Какая-то неведомая сила принуждала ее делать хоть что-нибудь, чтобы смотреть на приготовившегося к побегу любимого было не так нестерпимо больно. — Когда твои чувства испарились, а? Четыре дня назад? Может, тебе мамочка посоветовала меня бросить? «Сынок, ты слишком молод! Не связывайся с этой дурочкой, таких у тебя будет еще сотня!»

— Не говори глупостей, — негромко, но твердо потребован Джеймс, уже берясь за дверную ручку. — Мать тут абсолютно ни при чем. Я принял решение самостоятельно, и не четыре дня назад, а гораздо раньше.

От негодования и обиды Натали чуть не задохнулась. К ее слегка нарумяненным щекам прилила кровь, крепкие белые крылья прямого носа чуть расширились и напряглись.