Она вышла из дома под лучи безжалостного майского солнца.

Лондон был весь в золотистом сиянии, площади усыпаны сиренью. По улицам мчались автомобили с веселыми людьми. В витринах магазинов, словно почки, распускались маленькие шляпки, фантастически прекрасные зонтики от солнца и роскошные подвенечные платья — подвенечные платья! Солнце, ветерок… и отовсюду неслась мелодия песенки, которую Джой напевала с утра; «Кто сделал дни такими короткими и счастливыми? Ты!»

При взгляде на спешащую в толпе Джой Харрисон никто бы не подумал, какой удар она только что перенесла. После первоначальной смертельной бледности краски уже вернулись на ее лицо. Джой шла, лавируя в толпе таких же, как она, деловитых людей; приостанавливалась, повинуясь руке полисмена в белой перчатке. Быстрый взгляд на часы в витрине. Она чуть опаздывала. Лучше сесть на автобус. Что она и сделала, «квалифицированная секретарша-стенографистка», как дразнил ее Джеффри, с портфелем в руке. С портфелем, где среди всегдашних вещей лежало письмо.

Письмо — вот причина того, что мир рухнул, а она рыдает над обломками. Приведем его полностью:

«Риди-коттедж, 11 мая

Милая Джой!

Я ужасно, ужасно сожалею, но все повторилось. Помнишь, я объяснял тебе про «это» зимой, перед нашей помолвкой. Я говорил тогда, что выкуриваю только первый дюйм хорошей сигары и выпиваю только первые полбокала шампанского — дальше мне неинтересно. То же и с чувствами. «Упоение первыми беззаботными восторгами», а потом — пшик. Такая низость!

И вот я встретил тебя. Я думал, ты меня вылечишь. Я был уверен в себе, обручен и счастлив. В разлуке с тобой я думал: «Я прав. Дело не в том, что я непостоянен: я так верил, что найду свой идеал, искал его в каждом свеженьком личике. И наконец я нашел! Джой, удивительная маленькая Джой, с каштановыми волосами, большими глазами и нежными розовыми губами, с жаждой жизни и безумной домовитостью! Я смогу остаться верным ей. Она будет моим домом, моим Раем, всем тем, что я тщился найти в каждом свеженьком личике. Слава Богу, ошибки быть не может».