– К этому тупице! – воскликнула леди Бакстид. – Если он станет главой семьи, я не смогу этого вынести!

– Я бы на твоем месте об этом не беспокоился, – посоветовал Элверстоук. – Едва ли тебе придется это выносить, так как, по всей вероятности, ты умрешь раньше меня. По-моему, тебе не протянуть больше пяти лет.

Леди Бакстид, будучи не в состоянии подыскать слова для адекватного ответа, нашла убежище в потоке слез, между всхлипываниями упрекая брата за его грубость. Но если она думала смягчить его сердце подобной тактикой, то допустила очередную ошибку: среди многих вещей, способных повергнуть маркиза в скуку, женские слезы и упреки занимали одно из первых мест. Заверив сестру с весьма неубедительным сочувствием, что не стал бы навязывать ей свое общество, если бы знал, что она не в духе, Элверстоук быстро удалился. В спину ему прозвучала весьма громко выраженная леди Бакстид надежда, что ей удастся дожить хотя бы до того времени, когда ее брат получит по заслугам.

Как только за маркизом закрылась дверь, ее милость перестала плакать и вскоре обрела бы самообладание, если бы спустя несколько минут в комнату не вошел ее старший сын и не осведомился с прискорбным отсутствием такта, посетил ли мать его дядя и что он ответил на ее предложение. Услышав, что Элверстоук повел себя так нелюбезно, как и следовало от него ожидать, он слегка помрачнел, но заявил, что не сожалеет об этом, ибо по зрелом размышлении пришел к выводу, что план ему не нравится.

Леди Бакстид была такой же эгоистичной, как ее брат, и куда менее честной, так как никогда не признавала своих недостатков. Она давно убедила себя, что принесла свою жизнь в жертву лишенным отца детям, и, неизменно предваряя их имена ласкательными эпитетами (хотя далеко не всегда в разговоре с ними), представила себя в глазах некритичного большинства преданной матерью, думающей исключительно о своих отпрысках.