Ночью, при свете большого костра, под заунывные и страшноватые напевы индейцев Дон Фергюсон стал Сыном Ягуара и первым охотником племени. Ему на плечи накинули гигантскую шкуру убитого им зверя, а на шею — ожерелье из страшных зубов и когтей, а потом в огне большого костра сожгли плотно закупоренный сосуд из сушеной тыквы — в нем, якобы, была заключена бессмертная сущность убитого юношей демона. Дон, разумеется, не верил в мистику, но когда сосуд лопнул от жара, над поляной пронесся тихий и леденящий душу вой…

Дон Фергюсон очнулся от воспоминаний, улыбнулся и задумчиво провел пальцем по белому шраму, наискось пересекавшему его широкую смуглую грудь. Как давно это было! Был жив отец…

Теперь Дону исполнилось тридцать два года. Столько же, сколько было его отцу, когда погибла мама.

Высокий, смуглый, широкоплечий Дон был очень похож на отца, только вот волосы были не русыми, а черными, словно вороново крыло. В синих глазах поблескивал странный огонек — Эсамар была уверена, что это последствие битвы с ягуаром, хотя женщины, знавшие Дона, уверяли, что это всего лишь затаенная грусть…

Женщины. Их было достаточно, чтобы он не стремился к браку, и более чем достаточно, чтобы он смог их хорошо узнать. Красивые, яркие, эффектные, женщины окружали его всегда, добиваясь расположения, а потом и чего-то большего, но неизменно оставались разочарованными. Сердце Дона Фергюсона всегда принадлежало только ему одному.

Да вот еще этому дому. Впрочем, теперь его не узнать. Настоящее родовое поместье. От прежней хижины осталось только название. Дом на Сваях. Дон продолжил его до самого берега. Теперь над мутными водами Амазонки возвышался небольшой сказочный замок, белый и ажурный, с высокими черепичными крышами, террасой вокруг всего дома, пышным садом — владением Эсамар — одним словом, красота!

На свои деньги Дон мог построить даже небоскреб, но не стал этого делать, как не стал и прокладывать сквозь сельву объездную дорогу для машин.