Про таких, как Мартин, американцы говорят: «Этот малый сделал себя». Он всего добился в жизни сам. И теперь это был властный миллионер, дело которого было перекуплено большой американской корпорацией. Он жил скромно, если не аскетически. Крутолобую львиную голову, могучие плечи и широкую кость он через отца унаследовал от бесчисленных поколений физически сильных, привычных к тяжелому труду ирландцев. Весь его облик выражал силу и уверенность. Перед ним пасовали мужчины и робели женщины…

Сейчас он хмуро смотрел на своего брата, и его темные брови угрожающе сошлись над переносицей. Он желал, чтоб Господь наградил Гилли хоть толикой разума.

Вот такой же прилив бешенства испытал он и на прошлой неделе, когда пришлось заниматься финансовыми делами бывшей жены. Несмотря на броскую внешность, привлекательность, бьющую в глаза, она так и осталась для него не более чем деловым партнером. Партнером, впрочем, бездарным. Она ничего не умела и не могла дать ему…

Мартин вырос с матерью, которая была такой, каковой женщина и должна быть, — любящей, кроткой, верной, заслуживающей доверия. И до определенного возраста он питал иллюзии, видя в женщинах существ идеальных, высших. Пробуждение оказалось жестоким: Мартин с горечью убедился, что женщин, похожих на его мать, более в природе не существует.

Он влюбился как мальчишка и женился в двадцать два года; его жена тоже была почти девочкой, но она оставила его прежде, чем их браку исполнился год, расчетливо взвесив их шансы на счастливую семейную жизнь и объявив, что Мартин скучен и жалок. Она нашла человека, который, как ей казалось, знал, что такое удовольствия, мужчину, который имел время на любимую женщину и деньги, чтобы тратить их на нее.

К тому времени Мартин окончательно разочаровался в семейной жизни; он считал, что весь этот брак — зряшное дело, а необходимость всякий раз, приходя домой к холодному очагу, перерывать пустые буфеты в поисках хотя бы остатков простывшего ужина угнетала его даже больше, чем явное пренебрежение женщины, которую больше всего интересовало содержимое его бумажника. И однажды, обнаружив себя глубоко за полночь все еще сидящим в библиотеке с томом Макиавелли в руках и не имеющим ни малейшего желания подняться в спальню, он сам пожелал, чтобы она его бросила.