Бернштейн покачал головой.

– Нет, спасибо, Бен. Ваша прелестная находка вполне сыта всеми нашими беседами. Поговорите с ней о чем-нибудь более интересном. Следует ли мне сказать, о чем именно?

Бен улыбнулся.

– Нет, не следует! Так мы идем, Тамар?

На улице моросил мелкий дождь, и свет фонарей придавал лужам причудливую форму и цвет. Ночной Лондон, думала Тамар, сколько художников пытались рисовать его! Однако она постаралась выкинуть из головы все мысли о живописи и сосредоточиться на том, чтобы не промочить ноги и не отстать от Бена, пока они шли к его машине.

Когда они сели в огромный «астон-мартин», Бен повернулся к Тамар, по-хозяйски уверенно положив руку на спинку ее сиденья.

– Тамар, – нежно прошептал он, – я люблю тебя.

Он поцеловал ее в губы осторожным и быстрым поцелуем и сразу же включил зажигание. Тамар промолчала, да Бен и не ждал никакого ответа. Ее слегка знобило, чувства Бена тревожили ее. Почему она не может ответить на них? Была ли она холодной, бесчувственной женщиной или это результат горьких страданий, выпавших на ее долю в юности? Порой эти мысли очень пугали ее, а сегодня она чувствовала себя особенно неуверенно.

Они приехали в свой любимый бар – винный погребок возле отеля на Пикадилли, – и там в полумраке помещения, заполненного дорогими винами и сигарами, Бен сказал:

– Что с тобой сегодня, Тамар? Ты совсем не слушаешь меня. Такое впечатление, что ты не здесь, а где-то... в прошлом.

Тамар внимательно рассматривала свой бокал, наполненный янтарной жидкостью.

– Не знаю, Бен. Честное слово, не знаю. Почему-то именно сегодня выставка и все... кажется мне таким ненужным, пустым...

– Пустым?!

Казалось, Бен был поражен ее ответом и, подозвав официанта, сказал:

– Еще виски.

И, повернувшись к Тамар, добавил: