Повинуясь какому-то упрямству, я оделась в свое лучшее платье, хотя его глубокий вырез и короткие рукава оставляли мои плечи голыми и не защищенными от холода. Но в любом случае черный муар очень шел к моим волосам, а юбка шелестела, когда я двигалась. Я зачесала волосы вверх, уложив их в высокую корону, и некоторым локонам позволила спадать по плечам.

Когда я отвернулась от тусклого отражения в зеркале, Бетти уставилась на меня, разинув рот.

– Мне идет? – с улыбкой спросила я.

– Вы выглядите такой красивой, мисс!

Я была права. Она оказалась весьма хорошенькой.

Дрожа от холода, я последовала за Бетти в гостиную. Было приятно сознавать, что в этом доме я уже нашла отклик в чьей-то душе, пусть это и была душа служанки. Однако гостиная меня изумила. Обычно это комната, предназначенная для женщин, но в этой не оказалось ни изысканных статуэток дрезденского фарфора, ни цветных занавесей. Мебель была старомодной и массивной, грубовато сработанной и почерневшей от древности. Стены были увешаны гравюрами на охотничьи сюжеты и ощетинились рогами бедных погибших оленей. Странно, но только тогда я впервые подумала о мистере Гэвине Гамильтоне. У мистера Гамильтона имелась дочь, соответственно, когда-то он, должно быть, имел и жену. Очевидно, он был вдовец. Но я продолжала гадать, отчего его жена никогда не пыталась по-другому обставить эту комнату.

Я с трудом отвела взгляд от потрясающего зрелища миссис Кэннон в вечернем платье, чтобы сделать реверанс своему хозяину. Он не изменился; он все еще был одет в тот же самый дорожный сюртук и в те же тяжелые ботинки, в которых я видела его вчера вечером. Он спросил меня о том, как я перенесла путешествие, и я ответила, что достаточно хорошо, хотя и это, видимо, было лишним. Разговор застопорился. Мистер Гамильтон посвятил все свое внимание графину с портером. Миссис Кэннон смотрела на него словно верная собачонка, которая точно не знает, чего от нее ждут, а я согревала ноги у огня.