Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Джейсон с облегчением и нежностью отметил, что старик такой же бодрый и жизнерадостный, каким он его и помнил. Деда Джейсона даже при самой смелой игре воображения нельзя было назвать крупным мужчиной. Он едва достигал ему до плеча, что же касается ширины, то лучше всего было назвать его стройным. У него были изящные, гибкие, совсем не старческие движения и оливковый цвет кожи истинного француза. Тщеславный Арман очень гордился тем фактом, что в семьдесят один год лицо у негр, хотя и покрытое морщинами и складками, было таким же мягким и гладким, как у женщины.

Джейсон улыбнулся ему на мгновение раньше, чем сграбастал в свои медвежьи объятия. Так в обнимку мужчины и поднялись по ступенькам в прохладу дома.

Конечно же, Арману, как и Гаю, не терпелось услышать новости о жене Джейсона. В отличие от скупой информации, адресованной отцу, Джейсон вдруг обнаружил, что деду он рассказывает всю историю целиком. Он обнаружил также, что рассказ этот о том, что произошло, облегчает ему душу. Но даже зная Джейсона, Арман не мог представить всю ту боль и сожаление, которые терзали его внука, словно вонзенный и повернутый нож. Что он мог ему сказать, чем утешить?

Арман приготовил какие-то слова утешения, но, завидев предостерегающий блеск его зеленых глаз, оставил эту тему в покое.

Они наслаждались безмятежным ужином и, когда его взяли в плен покой и тишина Бове, Джейсон впервые за многие недели почувствовал, что он расслабился, что нет больше напряжения. Боже мой, подумал он, как хорошо вернуться назад! И вечером, разговаривая с дедушкой на широкой галерее, идущей по фронтону дома, признался ему в этом.

А дедушка, в густых черных волосах которого не было ни одной седой пряди, сверкнув веселыми карими глазами, поддразнил внука:

– Ты всегда говоришь так. А пройдет месяц, и ты начинаешь метаться, словно болотная пантера в западне, а потом ты и этот Блад Дринкер исчезнете в бешеной скачке. Не правда ли?