Одри плакала по сестре, которая оказалась слишком доверчивой. Если бы только у нее хватило ума не связываться с одним из братьев Олтман, падких на слабый пол. Эти парни напропалую волочились за любой мало-мальски симпатичной женщиной, остановившейся в их гостинице. Но погибла лишь одна.

Одри плакала и по себе, страдая от одиночества и неизбывного чувства вины. Если бы только она подала голос в тот момент, когда, проснувшись, увидела дочерна загоревшую мужскую руку, помогающую Эстер перелезть через подоконник. Надо было бы крикнуть: опомнись, сестренка! И ничего не случилось бы…

Девушка еще сильнее прижала к лицу ладони, стараясь прогнать запечатлевшуюся в памяти картину: светлые волосы, развеваемые ветром, мужская рука. На тыльной стороне запястья татуировка. Когда лунный свет упал на нее, перед глазами Одри мелькнуло изображение буревестника с распростертыми крыльями и жутковатым клювом. Вот уж действительно грозный предвестник несчастья. Только у трех человек была такая татуировка — у Фредерика, Юджина и Джона Олтманов.

И все десять лет эта птица омрачала сны Одри, превращая их в кошмары. Сильная, хищная, призрачно серая, издающая тревожные крики, она выжидающе парила в воздухе, чтобы потом стремительно броситься на свою жертву. Ах, Эсси, Эсси… Если бы только обе мы были чуть постарше, чуть поумнее…

Поток слез наконец стал иссякать. Одри уткнулась лбом в колени, не беспокоясь о том, что мокрый песок налипнет на волосы. Ну вот и выплакалась… Она чувствовала себя опустошенной и обмякшей, как выброшенная на берег медуза. Ничего удивительного — ведь столь долго таившаяся в душе боль наконец- то нашла выход.

Погруженная в себя и свои переживания, она не услышала приближающихся шагов. Прикосновение прохладной руки к плечу заставило ее вздрогнуть и вскинуть голову.

Какой-то мужчина заботливо склонился над ней — так он мог бы нагнуться к раненой птице. Легкий аромат лосьона, исходивший от незнакомца, смешивался с терпкими запахами соленой воды и водорослей. Мужчина сдержанно улыбнулся и тихо заговорил: