Одри все же твердо решила не терять головы и следовать изобретенной Джоном философии «рассудочности увлечения».

Но это оказалось непросто. Ладонь, прижатая к груди мужчины, чутко ловила удары его сердца. Одри казалось, что оно бьется в такт с ее собственным. «Это всего лишь танец», — утверждал Джон, но почему же тогда его сильные длинные пальцы завораживающе скользят по ее спине, пробуждая во всем теле какие-то смутные, незнакомые желания?..

Что-то подсказывало Одри, что на этом он не остановится. Джон явно из тех мужчин, которые не терпят запретов. Он хотел ее всю, хотел то ли сейчас, пока играет музыка, то ли на всю жизнь.

«Это всего лишь танец…»

Когда музыка смолкла, Одри, смущенная своими предположениями, отступила от партнера на шаг и прижала кончики пальцев к вискам, словно хотела собрать воедино разбегающиеся мысли. Но с тем же успехом она могла бы попытаться загнать в облака пролившийся дождь.

— Это было… прекрасно. У вас великолепный оркестр. — Она заправила несколько выбившихся прядок за уши. — Знаете, теперь мне в самом деле пора.

— Думаете, мистер Эрскин заметил ваше отсутствие? — с легкой иронией спросил Джон.

— Конечно. Сенатор наверняка захотел побыть в обществе жены и…

— А вот и нет. Сенатор умер много лет назад. — Джон облокотился на балюстраду. Свет полной луны посеребрил его волосы. — Мы продолжаем называть миссис Мередит сенаторшей по привычке. И я подозреваю, что она, скорее всего, утащила вашего шефа на пляж, и теперь они, устроившись в шезлонгах, любуются луной и пьют мартини.

— Но мистер Эрскин не пьет… — прошелестела вконец растерявшаяся Одри.

— Неужели? — хмыкнул Джон. — И все равно не ждите его раньше чем через пару часов. Если Белинда прихватила с собой емкость, она заставит распить ее даже убежденного трезвенника. Со всеми вытекающими отсюда последствиями, разумеется.

Одри представила себе картину совращения мэтра Эрскина престарелой великосветской пьянчужкой и рассмеялась.