– Я могу устроить консультацию хорошего эндокринолога, – перебила я его.

– Спасибо. Но сейчас у нее флегмона.

Я вспомнила Ленкины чирьи на пальцах. Огромные, багровые чирьи с белой головкой. От удара головки лопались и взрывались зеленым гноем с кровью.

– Фу! – орали мы и отсаживались от нее подальше.

У тяжелых диабетиков часто бывают гнойные воспаления. У них почти нет иммунитета.

– И что вы хотите? Положить ее в нашу больницу?

– Она лежит в хирургии вашей больницы. Я хотел бы, чтобы вы замолвили за нее слово. – Его голос мялся, его голосу было неловко. – Лена почти ослепла. Ей нужен хороший уход, она стесняется лишний раз кого-нибудь беспокоить. Я, наверное, надоел всем в отделении своими просьбами. Она не жалуется. Она не умеет просить, и на нее никто не обращает внимания.

«Надо не просить, а платить за внимание», – подумала я.

– Я не могу сейчас взять отпуск, – неловко сказал он и снова замолчал.

Ленкин муж не принадлежал к числу хозяев жизни, таких мужчин я не люблю.

В нашей хирургии у меня полно знакомых. Мне ничего не стоило помочь, и я согласилась.

– Спасибо. – Его голос снова смялся. – Мы вас отблагодарим.

– Глупости! – разозлилась я.

– Извините, – тихо сказал он.

– Извиняю. В понедельник я все сделаю. Не беспокойтесь.

Я положила трубку и пошла домывать квартиру. Я мыла кафель и вдруг подумала – зачем ждать понедельника, можно позвонить и сейчас. Но у меня на руках были резиновые перчатки, мне не хотелось их снимать. Я не позвонила.

«Нужно было все-таки позвонить, – засыпая, подумала я. – Нет, лучше поговорить с завхирургией, так будет вернее».

Я отложила доброе дело на понедельник, потому что так было правильно. Отделение хирургии ходило перед заведующим по струнке.

У больного Самойлова биопсия подтвердила рак прямой кишки. Я не знала, как ему это сообщить, – не люблю приносить плохие вести. Плохие вести оседают на тебе тонким слоем грязи, их трудно отскрести. У Самойлова в палате сидела его жена. Я вышла с ней в коридор.