– Подтвердилось? – шепотом спросила его жена. У нее было бледное лицо и испуганные глаза.

– Да. Требуется операция. Все может оказаться не так плохо. Так бывает. – И я зачем-то добавила: – Часто.

Его жена отвернулась к окну, она тихо плакала. Мне нравились эти люди, они вели себя достойно и скромно, хотя Самойлов принадлежал к хозяевам жизни – он был крупным начальником. Он рассказывал, что начинал с низов, с простого рабочего, и всего в своей жизни добился сам. Самойловы вырастили замечательных детей; сразу видно, их семья дружная и сплоченная. То, что случилось с ними, – несправедливо. Хотя такое бывает несправедливым для всех. Я взяла его жену за руку, та отерла слезы и твердо сказала:

– Будем оперировать в Германии. Никаких денег не пожалеем!

Его жена – маленькая, сильная женщина, мне с ней повезло. Она сама скажет Самойлову все, что нужно.

– Правильно, – улыбнулась я.

Я вышла из терапевтического корпуса, думая, что стало бы лучше, если бы Самойлова уже сейчас перевели в хирургию, и тут вспомнила о Ленке.

– Черт знает что! – разозлилась я на себя.

Я никогда не забываю об обещаниях. Если они невыполнимы, я просто не беру на себя никаких обязательств. Так проще.

Я посмотрела на небо; его заволакивали тучи, обещая дождь. Я была без зонта, и я была должна Ленке Хорошевской и ее мужу.

– Твою мать! – выругалась я.

Развернулась к хирургическому корпусу и направилась в кабинет заведующего гнойной хирургией.

– Что мне за это будет, Зарубина? – поинтересовался Месхиев.

– Ничего, – я улыбнулась.

– Хамка, – ответил он.

В ответ я снова широко улыбнулась.

– Как ее фамилия? – спросила старшая медсестра.

– Хорошевская. У нее флегмона.

– У нас с такой фамилией больных нет. А флегмоны почти у каждого пятого.

– Не может быть, – удивилась я. – Я точно знаю, она у вас.