– В какой палате?

«Идиотка!» – выругалась я про себя. Я даже не спросила, в какой она палате. Мне вдруг пришло в голову, что у нее другая фамилия. По мужу.

– Пойдем. Может, узнаешь? – хмыкнул Месхиев и повел меня на обход.

Старшая медсестра улыбнулась нам вслед. Меня это взбесило – не люблю попадать в нелепые ситуации. Я редко попадаю в нелепые ситуации, я ничего не забываю, и у меня все разложено по полочкам. Но сейчас тот самый случай.

Месхиев осматривал больных в каждой палате. Я молчала. Мне было страшно, что я могу не узнать Хорошевскую. Если мне еще раз позвонит ее муж, я уже не сумею им помочь. Это будет выше моих сил.

Мы нашли Хорошевскую не сразу. У Ленкиной кровати сидел ее полутатарин. Я бы ее не узнала, она резко изменилась после встречи одноклассников. На отечном, восковом лице синие круги закрытых глаз, тонкие, восковые пальцы скорбно сложены на груди. Она походила на мертвую.

Меня узнал ее муж. Он поднялся со стула. С его изжелта-бледного лица на меня глядели запавшие глаза в синюшной раме век. Почти как у Ленки. Я обошла его взглядом. На сегодня четы Хорошевских было достаточно. Он отступил назад и опустил голову.

– Тяжелый случай, – сказал мне Месхиев, усаживаясь в кресло своего кабинета. – У нее через день давление выше крыши. К тому же она почти ничего не видит.

Он помолчал. За окном прогремел майский гром, от него задребезжали окна старого здания.

– Ладно, сделаем все, что можем. Сама знаешь, мы не боги.

– Главное, уход, – напомнила я. – Ее муж пропадает на работе.

– Он пропадает у нас в отделении, – поправил Месхиев. – Расплатишься натурой. Я просто так ничего не делаю.

– Перебьешься. Тебе же будет лучше. Я тебя загрызу.

– Загрызешь, – согласился Месхиев и посмотрел на мои скрещенные ноги.

Я усмехнулась и качнула босоножкой. Босоножка упала на пол, он проследил ее взглядом.

– Сука, – сказал он.