— Беда еще и в том, что про нас никто не знает и не помнит. Вот если бы у нас работал Рой Роджерс! Под него сразу дали бы и деньги, и оборудование, и собственный вертолет. Представляешь, Лори: барокамеру бы дали для грудничков! Мы бы построили отдельный корпус…

— Мечтать не вредно, Тони.

— Вовсе это не мечты. Рою давно пора вспомнить о родном городе. Он здесь вырос.

— Ну вырос — это сильно сказано. Он уехал учиться, когда ему было восемнадцать. Полжизни назад. Приезжал, потом перестал. Зачем ему наша глухомань, когда к его услугам шикарная клиника в Остине?

Тони нахмурился.

— Мы врачи, Лори, Мы лучше всех знаем: страдают и мучаются люди по всей земле одинаково. Бедные, богатые, в городе, в деревне… И в морге все одинаковые — голые и с бирочками на ноге. Так вот, для врача все пациенты тоже должны быть одинаковы. И шикарная клиника здесь ни при чем.

— Тони, ты хочешь сказать, что отказался бы, если бы тебя сейчас пригласили в Остин?

— Не знаю, врать не буду. Иногда я устаю — от бессилия, от невозможности помочь. Как тогда, у Мэри Джонас — тройное обвитие пуповины, асфиксия плода… а кесарево делать нельзя, потому что у девочки кардиостимулятор. И мы с тобой ничего не смогли сделать, Лори. После такого мне всегда хочется уехать. Зажмуриться, послать все к черту… Но назавтра ко мне на прием придет пятнадцатилетняя Лорейн, которая ждет тройню, а потом Кьяра, собирающаяся рожать пятого, приведет своего Дикки с пупочной грыжей… И куда я от них уеду? Вот то-то же.

После того разговора — одного из многих подобных разговоров — я и задумала переманить в нашу больницу Роя Роджерса. Светило медицины, понимаешь ли, местного разлива.