Трясясь, скрипя и раскачиваясь, карета катит по разбитым лондонским мостовым. Стараясь удержаться, Анна вцепилась в сиденье, липкое от вина, видимо пролитого пассажиром, сидевшим здесь до нее. Как и все наемные кареты, она провоняла пивом, человеческим потом и табачным дымом. По углам, тускло освещая мрачную внутренность кареты и распространяя отвратительный запах свиного жира, чадят две маленькие свечки. Эти запахи в сочетании с немыслимой, грозящей переломать все кости тряской, давно уже укрепили в ней убежденность, что по улицам Лондона лучше всего передвигаться пешком.

Сидящий напротив лорд Арлингтон выглядит вполне в своей тарелке: он, видимо, привык к неудобствам путешествий в грохочущем экипаже или просто нечувствителен к ним. Отец однажды сказал ей, что одним из самых удачливых придворных этот человек стал потому, что обладал прирожденным даром при любых обстоятельствах сохранять естественное и приятное выражение лица. Всякий, кто имел с ним дело, всегда слишком поздно понимал, что для него не существует таких понятий, как дружба и верность, если это не сулит ему личной выгоды или не дает ему в руки еще большей власти. Даже теперь, когда Арлингтону вот-вот исполнится пятьдесят пять лет, когда щеки его совсем обвисли, лицо его сохраняет веселое, даже ребячливое и вместе с тем вкрадчивое выражение; самая заметная в нем черта — проходящая по переносице черная узенькая повязка.