«Интересно, — думает Анна, — каково королю видеть это постоянное напоминание об услугах, оказанных Арлингтоном короне?» Должно быть, на него оно производит впечатление, судя по тому, как высоко Арлингтон взлетел за двадцать четыре года, от посыльного лорда Дигби до поста первого министра государства. Но если не говорить об этой несколько показной претенциозности, Арлингтон отнюдь не фат. О нем говорят как об обаятельнейшем, любезнейшем человеке, увлекательном и интересном собеседнике, вдобавок владеющем многими языками, но все при этом знают, что он невероятно жесток, что за его внешней утонченностью, беспечностью и видимым безразличием таится самая грубая продажность. Его парижский наряд — плащ из парчи, множество кружев на манжетах — лишь намекает на тенденции моды того времени; в отличие от более молодых придворных щеголей, с их глубоко продуманной напускной небрежностью и стильным беспорядком в костюме, Арлингтон одевается с кастильской строгостью, которую он приобрел за годы, проведенные в качестве английского посланника в Испании. Руки его, обтянутые надушенными перчатками, покоятся на золотом набалдашнике трости, другим концом упирающейся в пол между его ног. Неровные линии высохшей грязи окаймляют его башмаки на высоких каблуках; несколько пятен аналогичного происхождения попали и на бледные шелковые чулки. Анна подмечает это с удивлением: оказывается, время от времени Арлингтон, как и все прочие люди, принужден ходить по улицам пешком. А также, по всей видимости, чтобы скрыть от постороннего глаза свои делишки, иногда разъезжать в обычной наемной карете. Хотя два разодетых в пух и прах головореза, стоящие снаружи на подножках кареты, вцепившись в нее, точно пиявки, должны привлекать к себе внимание посторонних.

— По какому обвинению меня арестовали? — спрашивает она.

— Странный вопрос, — отвечает Арлингтон. — За ведение врачебной практики без патента, конечно.

— Вы, наверное, шутите.

Кривая улыбка на мгновение сдвигает его обвисшие щеки.