Клер сразу вспомнила вечер в Венеции, улицу с булыжной мостовой и слова, которые сказал ей тогда Эндрю. Что он сказал? «Вы самая упрямая, самая неистовая спорщица, самая интересная и самая очаровательная женщина из всех, кого я знаю». Кажется, так? Да-да, именно это он и сказал, и она до сих пор не может забыть этих слов. Она понимала, что они для него самого вырвались неожиданно, но ведь вырвались же, это факт, и против него не возразишь. Сердечко ее так и забилось при этом воспоминании. Или оно бьется оттого, что она, наконец, здесь, в Кембридже, и снова видит его?

— Какая вы сегодня красивая, — сказал Эндрю и слегка откашлялся. — Очень милое платье.

— Спасибо.

На это платье Клер потратила уйму времени и труда, и ей самой нравилось, что оно так отсвечивает, что атлас с медным отливом гармонирует с ее каштановыми волосами и карими глазами, в которых играют золотистые отблески ламп, освещающих зал. Интересно, заметил ли он это? Трудно сказать. «Очень милое» — возможно, это самый безумный комплимент, который от него можно дождаться. В конце концов, Эндрю англичанин, но она готова делать и на это поправку. Сейчас она лишь очень надеялась, что они не завязнут в топкой трясине бестолковой болтовни ни о чем, которая, похоже, всегда предваряла беседу на серьезную тему.

— Как добрались?

О господи. Ну что можно сказать о шестичасовом перелете через океан, а потом о путешествии в кабине такси от аэропорта Хитроу до Лондона? Ничего интересного, это уж точно. Она ответила, что все было прекрасно, хотя рассказывать особенно не о чем.

— А как ваша книга? — в свою очередь спросила Клер. — Продвигается?

Этот вопрос она задала не просто из вежливости, поскольку была кровно заинтересована в его работе. Эндрю сейчас как раз работал над книгой, посвященной заговору испанского двора против Венецианской республики. И он уже попросил позволения Клер процитировать некоторые места из ее диссертации.