«И ваше тоже», — мысленно добавляет Анна.

— Скорей всего, — продолжает Арлингтон, — факт болезни мадемуазель скрыть не удастся, но мы требуем от вас крайней осторожности: никто не должен знать о природе ее заболевания. Мы пустим слух, что у нее лихорадка и что она не желает подвергать опасности заражения придворных врачей, а вместе с ними и весь двор. И не советую вам распространяться о том, кто был ваш отец. Мы скажем, что вы ее подруга детства, что вы знаете всякие полезные снадобья и явились сюда из сострадания к страждущей. Итак, завтра утром мы ждем вас, — заканчивает он разговор, проводив Анну до дверей покоев Луизы.

Там ее уже ждет слуга, который ведет ее обратно по тенистым дорожкам Уайтхолла, далее через сад; и выводит на улицу, где ждет экипаж — на этот раз сияющая черным лаком, вычурной формы и отделанная золотом личная карета лорда Арлингтона. Лошади с места берут в карьер, и только теперь Анна ощущает благотворное действие макового сиропа. Карета подскакивает на каждой рытвине, на каждом ухабе, ее качает, бросает из стороны в сторону, но она почти ничего не замечает. Боль остается с ней, но она ушла куда-то далеко, притаилась и сжалась.

Она отводит взгляд от окошка и смотрит на слугу Арлингтона, ее непрошеного компаньона. Как его зовут? Ах да, он же представился ей. «Джереми, — сказал он, — Джереми Мейтленд, к вашим услугам». Она уже поняла, что он не из давешних головорезов: юный и стройный, черты лица довольно изящны, правда общую картину нарушает глубокая рубленая рана через всю левую руку. Интересно, где он ее получил. Плохо только, что перевязка сделана неумело: насквозь пропитанный кровью бинт ослаб и разлохматился.

— Вы показывали руку врачу? — спрашивает Анна.

— Эту, что ли? — Он поднимает руку и смотрит на нее, будто видит ее впервые, — A-а, пустяк, просто царапина.

— И от царапины можно умереть.