– Будем…

И накинулись на горячие, исходящие медленно сводящим с ума ароматом, действительно почти домашние пельмени.

Когда пельмени были доедены, а литровая бутылка «Стандарта» более чем наполовину опустела, Глеб надел резиновые перчатки и отправился мыть посуду. Художник смотрел на это дело крайне неодобрительно, и даже Нелька, девочка весьма и весьма аккуратная, никак не могла приучить его не оставлять горы грязной посуды в раковине.

Поэтому в ее отсутствие Сашка старался дома вообще не есть.

Девка горячая, даром что актриса. Приедет со съемок, может грязной тарелкой и башку расшибить.

Ходи потом… перевязанный…

Вот чайку правильного заварить – это совсем другое дело. Тем более, что у начальника чая дома полно – и черного, и зеленого, и красного.

И, что самое главное, – листового.

Дурацкие бумажные пакетики оба, не сговариваясь, презирали: один благодаря полуаристократическому воспитанию, другой…

А черт его знает, почему Художник презирал фасованный в пакетики чай.

Загадка природы…

Вот почему он его с сахаром не пил – это понятно.

Глеб приучил.

Как говорится, если вы любите горячие сливки с сахаром, то зачем туда добавляете еще и кофе…

Когда посуда была перемыта, а чай заварен, Глеб решительно убрал со стола водку.

Разговаривать, так разговаривать.

Потом посмотрел на расстроенного Художника и, смилостивившись, принес из комнаты бутылочку старого армянского коньяка, настрогал аккуратными лепестками лимон, разлил драгоценный янтарный напиток по маленьким серебряным рюмочкам.

Коньяк Глеб предпочитал пить именно так: «а ля рюс», по-русски, то есть. Как пили его некогда господа гвардейские офицеры: одним глотком, зажевывая потом душистым лимонным колечком.

И чтоб близко не было никаких «Реми Мартанов», «Мартелей» и прочих «Хенесси».

Исключительно «Ахтамар».

Ну, на самый худой конец, – «Ани».

Отец приучил, бывший карьерный дипломат.