Пельмени варил.

Те самые.

Проникся, сволочь…

Глеб хлопнул Художника по плечу и протянул ему рюмку:

– Ну, вздрогнем, что ли… С возвращеньицем!

Вздрогнули.

Похрустели в задумчивости малосольными огурчиками: уж что-то, а соленья Сашка выбирать умел.

Как и водку.

Вдумчив был в этом вопросе – аж до безобразия.

Глеб со вкусом закурил. Вот теперь он почувствовал себя дома по-настоящему.

Сашка помешал в кастрюле и немедленно разлил по второй:

– Скоро готовы будут… Жрать хочу – помираю. Давай сначала заправимся, а о делах потом поговорим, хорошо?

Глеб немного помолчал.

Еще раз затянулся, не торопясь выпустил в потолок тонкую струйку дыма, хмыкнул, пробарабанил пальцами по столу какую-то одному ему известную африканскую мелодию и только потом внимательно посмотрел на слегка засуетившегося оператора.

– А что, у нас есть какие-то дела?

– Да есть, есть, шеф. Дела, они, дрянь такая, всегда найдутся, – неожиданно зачастил Сашка и почти умоляюще посмотрел на своего внезапно ставшего строгим начальника. – Только давай пожрем сначала, а? И выпьем по чуть-чуть, ладно?

Глеб еще немного помолчал, поиграл желваками, докуривая внезапно начавшую горчить сигарету.

Потом покачал головой и, кивнув, так же молча поднял наполненную до краев рюмку.

Чокнулись.

Ледяная водка привычно обожгла горло, и он поспешно завернул в колбасный лепесток дольку маринованного чеснока.

Сашка неожиданно вскочил, засуетился:

– Блин… Что ж я, дурак… Пельмени ж сейчас переварятся…

Когда Художник разложил пельмени по тарелкам и обильно полил их сметаной, выпили, не чокаясь и ничего не говоря, обязательный «третий тост». Молча покурили, поминая тех, кто уже никогда не вернется домой.

Разлили по четвертой.

– Будем!