— А коли барышню встретишь и проводишь? — рассмеялся князь Ч.

— А барышню проводивши, я либо подлецом, либо дураком останусь! Если не женюсь — подлец буду, а если окрутят меня — в дураках останусь! Так-то, други мои милые! — закончил свою короткую, но содержательную речь толстяк и громко крикнул: — А теперь у кого есть дукаты, тот закладывай банк, и «любишь — не любишь»!..

— И опять ты дотла проиграешься, Борегар?

— Что ж, коли мне так на роду написано! — махнул тот рукой и потянулся за появившимися на столе запечатанными картами.

А в это же время в прихотливо убранной крестьянской избе, в которой помещался Несвицкий и которую он называл своей штаб-квартирой, шла горячая, полная молодых восторгов беседа между влюбленным хозяином и его красавицей-гостьей. Долгий промежуток времени, протекший между настоящим днем и последним их свиданием, придал их встрече особо горячий, восторженный характер.

Софья Карловна с нежной, покровительственной любовью относилась к исхудавшему и в сущности еще больному жениху, и Несвицкому без труда удалось выпросить у нее прощение за тот невинный обман, которому он был обязан ее дорогим присутствием. Князь Алексей не помнил себя от восторга и был в эту минуту не на шутку влюблен в свою пленительную гостью.

Время пролетело быстро. Сначала было решено, что Софья Карловна выпьет только чашку чая и тотчас же вернется в город, но затем, убаюканная софизмами жениха, уверявшего ее, что она в качестве его невесты имеет полное и всеми признанное право навестить его, больного, и провести с ним несколько часов, молодая девушка просидела в уютном гнездышке до позднего вечера, и, прощаясь с женихом, с горьким рыданием бросилась к нему на шею.

Сбылось пророчество молодого повесы: приехав навестить больного и войдя к нему «сестрой милосердия», Лешерн выходила от него «женой»!