На князя Алексея неприятно подействовали ее горькие слезы.

— О чем?.. И что такое случилось? — как-то нехотя повел он плечами. — Мы повенчаны пред своею совестью, а церковный обряд… ну, на это каждый смотрит по-своему.

— Да… Но свадьбу мы теперь откладывать не будем? — робко, почти умоляющим голосом проговорила Софья Карловна.

— Разумеется, нет! Что за идея! Зачем откладывать? — ответил Несвицкий тем спокойным, «деревянным» голосом, которым он так часто говорил и в котором только горячо привязавшаяся к нему невеста не могла разобрать и услышать холодное равнодушие и глубокий эгоизм.

— Когда ты думаешь выехать? — заботливо спросила она.

— Не знаю, право… как доктор позволит!.. Думаю, что скоро.

— И тогда ты тотчас же будешь говорить с мамой?

— Ну, разумеется!.. Да ведь она, вероятно, сегодня же все от тебя узнает?

— Да, я переговорю с ней, но мой разговор сильно взволнует и огорчит ее!.. Ты знаешь, как она строго смотрит на жизнь.

— Ну, я, не во гневе тебе будь сказано, называю это не строгостью, а прямо глупостью!..

— Алексей!.. Как тебе не стыдно?

— Ну, извини, извини, не буду! Вообще с тобой мы, наверное, весь долгий век проживем мирно, а с твоей матушкой я на такой мир и согласие не рассчитываю!.. Очень уж мы с ней разные люди.

— Мама — святая! — кротко заметила Софья Карловна, поднимая к небу взор своих красивых, глубоких глаз.

— Ну, ей и книги в руки! — холодно улыбнулся Несвицкий. — Ты, ради Бога, о всех ее иеремиадах не тревожься, ни о чем не грусти и жди меня терпеливо. Я вернусь при первой возможности и явлюсь навестить уже не невесту, а «женку» свою дорогую! — сказал он, покрывая горячими и несколько бесцеремонными поцелуями и руки, и лицо, и шею невесты.

Она, слегка краснея, вырвалась из его горячих объятий, но ей, неопытной и легковерной, не удалось подслушать и разобрать в них тот оттенок смелого цинизма, который никогда не мог бы уложиться в чистом и преданном сердце рядом с культом истинной и святой любви.