Но на этот раз ему было не до шуток. Он был серьезно расстроен чем-то и, так же быстро вскочив с места, как он быстро занял его, он принялся быстрыми и нервными шагами ходить из угла в угол огромного царского кабинета.

Государь хорошо знал эту манеру, ясно обнаруживающую в брате серьезное волнение.

— Да скажи мне, в чем дело? — ласково переспросил он. — Ведь не секрет же это?

— От тебя, конечно, нет! Я даже прямо-таки пожаловаться тебе хотел… Да тут такое обстоятельство… — и Михаил Павлович развел руками.

— Даже мне жаловаться хотел? Вот как?.. Значит, дело нешуточное?.. Жаловаться ты не охотник! Тут уж ведь до конфирмации тогда дело доходит?

— Да и дошло бы, если бы не одно щекотливое обстоятельство! Не будь тут замешано имя женщины, я проучил бы этого мальчишку!.. Да, не будь, тут не только имя, а честь женщины, даже молодой девушки замешано!

— Да, если так, то дело другое! — серьезно проговорил государь.

Он рыцарски относился к вопросу женской чести и не стал расспрашивать брата о подробностях того дела, о котором тот вел речь.

Прошла минута упорного, тяжелого молчания. Великий князь, видимо, хотел что-то сказать, но не решался.

— Я… знаешь ли… к тебе… с просьбой! — наконец произнес он, не глядя на брата.

Государь улыбнулся. Он предвидел конец разговора.

— Тебе денег нужно?.. Да? — ласково осведомился он.

Он знал, что у великого князя никогда не было рубля за душой и что это происходило единственно от того, что Михаил Павлович раздавал все, что получал и от казны, и с личных своих имений.

— Да… Я хотел бы!.. Впредь бы мне… в счет жалованья… Только с твоими министрами я разговаривать не люблю. Лучше сам ты дай мне, а когда придет срок, я жалованье получу и сам тебе принесу.

— Да хорошо, хорошо!.. Сосчитаемся! — улыбнулся государь.

— Да больше давай!.. Бог их там знает, сколько у них на свадьбу-то уйдет.