– Спаси и сохрани тебя святые угодники! Неужели тебе так плохо? Может, позвать доктора?

– Не надо, – чуть слышно прошептала она. – Доктор ничем не сможет помочь. И ты тоже. Уходи. Пожалуйста, – я не хочу, чтобы Карлин застал тебя здесь.

– А почему бы и нет? – Его бравада была такой же нарочитой, как и улыбка. – Разве я не имею права навестить своего племянника? И если моя невестка больна, разве я не должен о ней позаботиться?

Губы Идэйны дрогнули. Ей хотелось заплакать, но слез больше не было.

– Уходи. Прошу тебя, уходи. Пожалуйста.

Пальцы Дули все так же нежно продолжали гладить ее лицо.

– Нет, любимая, сегодня я тебя не послушаюсь. Я столько месяцев ждал этой минуты. Сейчас мы одни, и я молю тебя: скажи мне правду. Я думаю, ты солгала тогда, но я имею право знать. – Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул, собирая все свое мужество, чтобы задать вопрос, который жег ему душу. – Это мой ребенок?

Она отвернулась к стене и с тяжелым сердцем снова солгала:

– Нет.

Он взял в ладони ее подбородок, не давая ей отвести глаза.

– Я не верю тебе. Ты говоришь неправду, потому что чувствуешь себя виноватой. Не надо, родная, не казни себя за то, что между нами произошло. Мы не хотели этого, но так уж случилось, и ничего не изменишь. Нас навсегда связали узы нашей любви.

«Да, он прав, все так и было», – с горечью молча признала Идэйна, мысленно возвращаясь в минувшую осень, расцветившую мир золотом и багрянцем.

Однажды вечером они оказались одни. Карлин уехал в Нэшвилл, повез на базар часть собранного табака, а Дули, как всегда, пришел, чтобы помочь поддерживать огонь в сушилке. Идэйна принесла ему ужин – и тут все и произошло. Они и не помышляли об этом никогда, но так случилось, и ничего с этим не поделаешь. На какое-то время она уступила захлестнувшему ее потоку страсти, она была бессильна с нею бороться. И только когда поняла, что беременна и Дули – отец ребенка, она осознала, какой страшный грех они совершили.